Психодел - Страница 11


К оглавлению

11

Возле входа в метро вяло бродили несколько малоимущих, с бутылками пива. Выбрались опохмеляться. Газетный киоск был закрыт, из четырех витрин три защищены стальными жалюзи, но четвертая, по неизвестной причине, не имела защиты, и сквозь стекла смотрели журнальные обложки, несколько десятков, на каждой – лицо красивой молодой женщины. Кирилл остановился. Глянцевые женщины улыбались, слали глазами призывные сигналы. Хочешь меня – рискни, добейся. Я не против. Почти все были дамы при мужьях, и красоту – а во многих случаях и сам факт появления на обложке – оплачивали именно мужья, любовники, бойфренды, содержатели. Но глаза звали не только мужей и содержателей – всех. Приходите, сколько вас есть, а я – выберу лучшего. И муж (содержатель, бойфренд) пусть тоже встанет в общую очередь. Если что – одного мужа можно легко конвертировать в другого.

Эх вы, сказал им Кирилл, не разжимая губ. Ищете единственного и неповторимого, а подмигиваете всем. Вот девочка Мила, невеста Бориса Локтева, – она серьезная, она не подмигивает. Однако если тебя зовут Кирилл Кораблик, и прозвище твое Кактус, если ты многих с потрохами сожрал, а одного убил, и дали тебе за это четырнадцать лет, из которых ты отсидел всего три, попутно, уже в тюрьме, сожрав еще нескольких, – ты знаешь, что придет время, и девочка Мила тебе тоже подмигнет. Надо только дождаться.

Глава 6
Девочка Лю

В сумерках хотела принять ванну, полежать в горячей воде, полистать журнальчик, какой-нибудь «Вог» за девяносто лохматый год. Вчера нашла целую стопку старых журналов, там было всё, что украшало жизнь девочки Лю пятнадцать лет назад: и «ОМ», и «Птюч» даже. Но с ванной не получилось: Машка, девка ушлая, ее опередила, еще утром израсходовала на себя всю теплую воду, а бойлер почему-то работал еле-еле и отказался производить нужное количество кипятка. Видимо, затаил обиду – техника тоже обижается, если люди не пользуются ею.

Борис проснулся только в пятом часу вечера, и то не сам: Мила вошла в комнату, стала шумно искать в сумке мятные леденцы – и друг сердечный, громко засопев, сел в кровати. Она посмотрела и засмеялась: огромные мышцы никак не сочетались с перегаром. Или, наоборот, слишком хорошо сочетались. Мужик – большой, лохматый, вонючий – вылезал к ней из-под одеяла, словно из-под шкуры саблезубого тигра. Род приходит и род уходит, а мужики всегда лохматые, угловатые и воняют.

Услышав, что приезжал гость, он вздохнул и даже попытался упрекнуть: мол, не разбудила. Мила ничего не ответила, но взглядом дала понять, что претензии не принимаются. Меж ними было заведено, чтоб каждый винил в собственных ошибках одного только себя. Очень разумно и современно. Тем временем Маша растолкала своего Диму – и вот, уже затемно, мужчины вышли к завтраку – то есть к раннему ужину, – оба молчаливые, печальные и плохо реагирующие на внешние сигналы. Мила поняла, что о шашлыках и катании на снегоходе лучше не заговаривать. Мудвин – пятый в их компании – к снегоходам был равнодушен и вообще держался сам по себе. Он мало зарабатывал и не принадлежал к племени «новых бодрых».

А Боря с Димой были обеспеченные люди, типичные новые бодрые, бодрее не бывает – но только не сегодня. Морщась и испуская в пространство страдальческие междометия, они выпили пепси, потом пива светлого, потом пива темного, потом модного пива живого, натянули куртки и пошли на воздух. Монахова увязалась следом – она была жестокая женщина и не упускала возможности поиздеваться над своим Димой. Дима любил выпить, а Маша любила усугубить его похмельные страдания веселыми комментариями.

Мила осталась в доме.

Собственно, она и сама уже не хотела ни веселья, ни снегоходов, ни мяса жареного, ни даже пива живого, хотя вчера оно ей понравилось, – ничего не хотела. От тишины, кислорода и каминного дыма впала в прострацию. С чашкой чая в руке бродила по большому холодному дому. Повсюду были тяжелые, с усилием открываемые двери, и окна с идеально чистыми стеклами (такие бывают только вдали от города), по стенам – картины без рам, маслом, в темной желто-коричневой гамме, сплошь на темы Древней Греции или Рима, но с намеками на современность, по углам – диваны, кресла, стулья, банкетки черной кожи, густо обитые по периметру особыми гвоздиками с большими медными шляпками; на старомодных круглых столах – вазы с мертвыми букетами; всё приятно, чуть тревожно пахло и напоминало некую сказку, ни в коем случае не русскую – викторианскую, готическую. Например – «Красавица и Чудовище»: она – тоненькая и юная, осторожно идет по мрачному замку, а он – вдруг спускается, звеня шпорами, по винтовой лестнице, опасный и мучительно притягательный.

Вышла на балкон, здесь стекла были сплошь затянуты ледяными узорами, железные шпингалеты обжигали пальцы, но целеустремленной Миле все-таки удалось открыть одну узкую створку и обозреть широкий двор с единственной дорожкой, прочищенной в полуметровом слое снега; Мудвин постарался, рано утром. Маша, в горнолыжном комбинезоне, спасалась бегством, Боря и Дима настигали ее, визжащую, и опрокидывали в голубой снег. Мудвин не принимал участия – пытался смазать ржавые петли дверной калитки.

Зря он так, подумала Мила. То снег чистит, то посуду моет, мы приглашали его вовсе не для того, чтобы он изображал прислугу. Хороший парень, старше всех нас, а мучается типичным «комплексом миллиона». Сам, кстати, не такой уж и бедный.

Да и мы не шибко богаты. И вряд ли будем богаты. Но это неважно. И так всё неплохо.

Она смотрела на своих хохочущих друзей, на прямоугольник двора, освещенный с одной стороны ртутным светом луны, а с другой – более теплым, желтым светом электрического фонаря, висевшего на столбе на манер кокоса на пальме, и поняла, что счастлива.

11